5

Своя тропа


Однажды бывалый рыболов-любитель рассказал мне о необычном озере под названием Радость. Говорил этот любитель природы так: дескать, озеро это находится далеко, в кержацких гатях и буреломах, и, хотя там много и дорог, и тропинок, подходить к нему надо почему-то бездорожьем.

Побывал на этом озере и я. Но сначала пришел туда самой обычной тропкой. Пришел, посмотрел, и ничто меня не тронуло. Озеро как озеро — и ракитник есть, и кувшинки есть. Даже рыба есть. А это для рыболова самое главное. И хотя успехи мои были довольно приличные, в душе остался осадок какой-то неудовлетворенности: в чем особая прелесть этого озера, я так и не понял.

Прошло много лет, были у меня другие дела, другие заботы. Но, вспомнив как-то об этом озере, я решил сходить на него еще раз, может быть последний.

И вот я тронулся в путь. И шел теперь бездорожьем, да к тому же еще и ночью. И шел кустами, чащобой, через пни и колдобины. Ветви били меня по лицу, тычины впивались в одежду. В буреломах мне обдирало кожу, она саднила, кровоточила, и так поедал неистребимый гнус, что боль доставала до сердца. В тишине и во тьме надо мной усмехались филины, настороженной нервной пружиной каждый шаг мой сторожила затаенная рысь. А я шел — упрямо, настойчиво.

И когда я раздвинул последние ветви, когда, не торопясь, ступил на замшелую бровку заветного озера, вскрик пул— так было все знакомо и незнакомо мне. Ровная, темная и густая вода с одной стороны уходила в беспросветную тень гривы таежного кряжа.

Но из-за этой гривы, из-за этого кряжа проступала густая небесная синева, синева падала в воду, к ногам моим, и вода казалась чуть-чуть подсиненной. Через серые стебли хвоща и рогоза проглядывали черные листья кувшинок и грушевидные столбики лилий. Где-то там, в глубине, призывно, но очень сторожко крякала утка. Так же тихо и так же сторожко ей отвечали птенцы: тюн-тюн... Плакался филин. Было еще холодно, знобко и сыро. И время тянулось томительно медленно.

Но вот из-за леса ударило светом. Потом, как-то разом, полнеба охватило зарево, отодвинулся сумрак чащобы, каждое дерево проступило яснее, и верхние сучья покрылись уже розоватой окалиной: это там, где-то за лесом, всходило солнце.

И в мире как будто медленно, но зримо стал подниматься призрачный занавес: все дальше и дальше отступали сумерки, все четче и яснее выделялись деревья, дремотные ветви кустарника и седые от рос, поникшие травы. Где-то в противоположной стороне, в осоке, оглушительно ухнула рыбина, и оттуда, расширяясь и увеличиваясь, на все озеро пошла волна. Потом снова все стихло, и установилась такая тишина, что стало слышно и видно, как растет трава: сначала что-то чмокнет — внизу, у корней, стебелек чуть вздрогнет, и с него на залубеневшую от утренней свежести землю падает капля росы...

Удивительное это явление природы — вечное обновление жизни: вроде бы ничего не случилось, вроде бы все неподвижно, покойно, мертво, а вглядишься, вслушаешься — иное. Вот травинки: одни из них сникли, а другие умерли. Но тут же, на этом месте, вымахали, зеленые, сочные. И это живое, бодрое, свежее загородило, заслонило собой и сникшее, и умершее. Все идет своим чередом. Таинство жизни необратимо.

Проходит минута, другая, третья. Возле воды, в росной леденящей зелени, эти минуты кажутся вечностью. Стынут руки и ноги. Стынет лицо. Изморось подходит к самому сердцу. Постукивают зубы. Хочется вскрикнуть, ахнуть, встряхнуться. Но жаль потревожить тишину, рождавшую жизнь.

А солнце между тем поднимается выше и выше. И хотя его пока еще не видно, оно бьет и сквозит меж порозовевших стволов и ветвей деревьев тысячами маленьких радуг, отражаясь в каждой лужице и колдобине. А вот уже горят и золотом, и серебром набухшие капли росы, в чистоте и кристальности которых отражается зоревая муть.

А вот и солнце. Оно вырывается справа, из-за шапки рослого густолистного клена, и пук его ярких и сквозных лучей так бьет в темноватые столбики лилий, что они вздрагивают и мерно, рывками, все больше и больше вскрываются. Вздрагивают и телорез, и хвощевник, и белые нежные лепестки водокраса.

Справа, в осиновой подмели, внезапно появляется строгая, как изваяние, фигура горбоносого лося. Он оглядывает местность, секунду-другую ловит запах опасности и. рванувшись во весь мах, уносит свое огромное тело так быстро и бесшумно, что невольно подумалось: «А полно, не померещилось ли?»

А лилии уже распустились, и на ярких бело-желтых их лепестках шумно громоздятся синие и коричневые стрекозы. Быстро, как пули, пролетают жуки, гудят медоносные пчелы, и чмокают, словно целуют, подводную сторону листьев кувшинок прибившиеся к берегу караси. Где-то слева, в вышине, рвется до звона в ушах застоявшийся воздух, и тут же, почти одновременно, но уже справа доносится гул уходящего вдаль реактивного самолета...

И от этого гула, от солнца, от пестроты и яркости трав сразу становится теплее, домовитей, и стаивает с души и с сердца холодная накипь тяжелого прошлого. И музыкой входит в душу и ладовая стройность птичьего хора, и уютный запах грибного настоя, и бодрящая свежесть холодящей некоей...

Так вот я и стоял, и смотрел, и слушал. И как-то снова и снова стал вспоминать и советы рыболова-любителя, и тяготы и невзгоды собственной жизни. И вот в этот-то раз я понял, что ходить проторенными дорогами легко и просто. Очень трудно, очень тяжело отыскать собственную тропку в жизни, но истинную радость приносят только такие пути. Что легко находится, то легко и теряется.





 Личный авторский блог

2020 © Дмитрий Смирнов-Муравьёв