Мишка идёт в школу


Наконец-то наступило утро, когда меня стали собирать в школу. Отец напутствовал:
— Будь бойчее и летучее! В школу первым врывайся. Учительнице Елизавете Лександровне скажи: умею, мол, читать и немного писать.
Мать тоже наставляла:
— Раз уж идешь, то ушей не вешай! Вислоухим никогда счастья-удачи не бывает. В драки не ввязывайся: худогрудый ты, силенок мало — заколотят, заклюют... Ты бы, Иван, свел Мишку в школу, учительнице бы покланялся, а то...
Отец отмахнулся:
— Детей в школу водят только баре да чиновники, а я поведу — засмеют, дразнить станут и Мишке прохода не дадут. Мальчишки сами в школу бегают и наш добежит. Иди, сынок, учись: нынче без грамоты никуда — жизнь-то дыбом становится!
Мать всплакнула надо мной и благословила:
— Не надо бы тебя в школу, да раз отец вздумал, ему хоть кол на башке теши — па своем поставит...
С этими напутствиями я и пошел в школу.
А день выдался теплый, безветренный, ласковый, благодатный осенний день! На сердце у меня было светло и празднично: оно ликовало, и я смотрел и не мог насмотреться на сумку, висевшую на плече. Она была новой, белой, холщовой — только из-под материной иглы. Правда, сумка смахивала на суму нищего, но что за беда! В моей сумке лежали ручка, карандаш, тетради, азбука и все книжки, которые я нашел дома и выпросил у шабренки Натальи: «Жития святого и преподобного чудотворца Сергия Радонежского», «Конек-Горбунок», «Богатырь Еруслан Лазаревич», «Любовный письмовник»... И еще в сумке был ломоть хлеба и морковка.
Я шел, и многие мужики и бабы останавливались смотрели вслед, и это мне льстило. Повстречался и дядя Митрофан:
Куда, племяш? Уж не милостынки ли собирать?
Я гордо ответил:
— В школу иду!
— В школу? Ишь, чего брательник удумал! Не живется как добрые - то люди живут, и сходите с ума...
Не возразить было трудно, и я возразил:
— Нет, мы с ума не сошли, а только нынче жисть дыбом встала и без грамоты никуда! Кто не читает, тот столб с глазами...
К школе я пришел первым, но она оказалась закрытой. Я сел на лужайку и начал грызть морковку. Тут подошла школьная уборщица и проворчала:
— Эк те ни свет ни заря шишиги пригнали! Учителя-то еще спят.
Я мирно отозвался:
— Ничего, подожду! Я, тетенька, в первый класс пришел. Вот у меня какая сумка - то!
Уборщица и взглядом не удостоила мою новую сумку и прошла в школу. Такое равнодушие меня обидело.
— А еще в школе служишь!
Ио вот стали робко подходить первоклассники: обутые и босые, но все с сумками, и только Устя - лавочникова дочка — несла кожаный ранец. Мальчишки показывали друг другу свои сумки, хвалились ими, но я был убежден, что лучше моей сумки все-таки не было!
На крыльце появился заведующий школой Васильев Коронат Александрович, высокий, худой, с большим кадыком и бледными губами. Он окинул нас хмурым взглядом и поднял руку:
— Эй, заходите, но не толкайтесь!
Мальчишки кинулись на крыльцо, сгрудились у двери, и мы с Устей оказались самыми последними. Заведующий считал вбегавших, по головам.
— Пара, две, три, четыре...
Насчитав двадцать две пары, он пропустил еще Устю, а мне загородил вход:
— Ты лишний. Иди домой и отцу скажи: мест нет!
Эти жестокие слова поразили меня пуще грома. Я заплакал. Слезы, крупные, горькие, окропили белую сумку.
Коронат Александрович захлопнул дверь. Я остался один, обиженный и обманутый в своих мечтах. Возвращаться домой было стыдно: ведь даже дядя Митрофан и стал смеяться, а мальчишки бы задразнили! Надо было из села бежать, но куда? Ходить по Руси, как ходили Тарас с Тарасихой? Нет, мне не хотелось быть бродягой, и потому я решил идти в Питер: «Найду там избу дяди Андрея Столбова и скажу: «Хочу в городе жить, учиться и на фабрике работать!»
Эта спасительная мысль меня ободрила.
Но пока я раздумывал, что же мне теперь делать, послышался звон колокольчика: окончился урок. Куда мне деться? Метнулся в палисадник и залез в собачью будку.
Мальчишки и девчонки выбежали на лужайку, и я видел, как они аппетитно, точно голодные зайцы, грызли яблоки, репу и морковку. Мне стало завидно: вынул из кармана кусок брюквины и тоже стал грызть...
Переменка кончилась, мальчишки и девчонки убежали в класс, и опять стало тихо. Я решил: «Просижу в будке до вечера, а тогда уж в Питер побегу!»
Разглядывая свое временное убежище, я заметил, что половицы в нем гнилые. Тут же их выломал и выкинул. Па месте пола была земля. Я уперся в нее ногой и сдвинул будку с места. Это мне понравилось, и я отодвигал собачье жилище все дальше и дальше от стен школы.
Это непонятное движение, очевидно, заметил Коронат Александрович и вышел в палисадник:
— Эй, кто там озорует?
Я замер и не отозвался.
— Кто в будке? Она не черепаха, чтобы двигаться!
И тут же в лаз будки просунулась собачья морда и зарычала, и загавкала на меня: р-р-р-р-р! гав-гав-гав!
Я чувствовал себя в безопасности и ответил лаем:
— Гав! гав! гав! Р-р-р-р-р! 
Заведующий спросил собаку:               
— Ну, Ральф, выяснил свои отношения с непрошенным квартирантом?
Собака прорычала.
Вдруг вместо собачьи морды в лазе появилось лицо заведующего школой, от неожиданности я зарычал и загавкал на него.
— Гав! гав! гав! Р-р-р-р-р!
Лицо отпрянуло:
— Ух какой злой! То ли дурак, то ли озорник?
Я отозвался:
— Нет, я не дурак и не озорник: это я так!
— Раз не дурак, то вылезай!
— А тебе жалко, что ли, собачьей избушки? только до вечера поживу.
— Почему же надо до вечера в будке сидеть?
Тут я заколебался: сказать или не говорить о том, что убегаю в Питер?
— Ты меня в школу не впустил, и я в Питер убегу. Там живет муж крестной —дядя Андрей Столбов: он на фабрике делает макароны, и я буду делать, и еще в школу пойду. В Питере меня примут: я читать умею, писать... Хочешь, я тебе книжку почитаю? Не всю, а немножко?
Заведующий помедлил и ответил:
— Почитай!..
Я торопливо достал из сумки «Любовный письмовник» и начал читать: «Дорогая, любимая, бесценная, ясноокая, луноподобная и самая нежная моя Катенька! В Нижний Новгород я приехал благополучно и здесь торгую мехами. Но что мне золото, серебро и драгоценные камни, когда сердце тоскует, рвется к тебе, моя милая, бесценная, несравненная и сладкая Катерина? Через неделю-две, бог даст, я распродам товар и к тебе, родненькая, приеду. А пока прощай, моя желанная, несравненная, услада души моей и сердца. Ефим Севастьянович Черногузов — купец из Тобольска».
Заведующий слушал очень внимательно. А я, кончив тать, с торжеством взглянул на учителя.
Он спросил:
— Все?
Я захлопнул книжку:
— Нет, не все! Тут барышня кавалеру пишет: у нее дет наследник, а кавалер на барышню из обеих ноздрей хается. Только я это письмо читать не стану, а то ты плачешься!
Заведующий покачал головой:
— Д-да-а, оказывается, ты человек уже просвещенный! Кто же тебя так бойко читать научил, и где такую жалостливую книжку взял?
— Тятька научил. Иван Ильич Суетнов. Может, знаешь его? Он кадушки делает, и его урядник по морде бил... а книжку я взял у тетки Натальи: она за Бориску замуж вышла и теперь про любовь не читает!
Заведующий решительно сказал:
— Пойдем-ка, просвещенный мальчик, в школу! Попрошу Елизавету Александровну посадить тебя в первый класс.
У меня от радости сердце захолонуло, но я все-таки не очень заведующему поверил и потребовал:
— Побожись, что посадишь!
— Честное слово посажу. Тебе нужно учиться. Ты не такой дурак, каким мне с первого взгляда показался!
Я выглянул из будки:
— Нынче все честное слово дают и обманывают. Нет, побожись вот как: «Пусть меня (это не меня, а тебя!) гром в щепки расщепает!..»
— Ну хорошо: пусть гром расщепает...
— В щепки...
— В щепки, в лучинки, в стружку... Вылезай и пойдем!
Я вылез и побрел за Коронатом Александровичем. Шел и боялся: вдруг он обманет! Поэтому у самой двери остановил его:
— Постой-ка!
— Что еще?
— Вперед пойду, а то опять перед носом дверь захлопнешь!






 Личный авторский блог

2020 © Дмитрий Смирнов-Муравьёв