Бабье лето


Коля Шмыгин, со слов Настеньки (Настенька — жена Коли), пустозвон и придурок, и, окромя как о своей работе, ему не о чем говорить. А ей хочется пощебетать и чтобы в комнате было шумно и весело, а Коля, он еще и теперь по свету шатается — денежку зашибает, а только денег ей не надо, ей мужик нужен, а не штамп в паспорте. Настенька губит сбои молодые годы, но она теперь не дура и терпеть такую рас-паскудную жизнь дальше не намерена. Уедет к маме, на Урал. Мама давно уже ее зовет...

Любила ли Настенька Колю? Наверное, любила, потому как в одно ясное утро вся извелась ожиданием, все поглядывала в окна. Не едет ли? А за окном белела березка. Она качнулась, уронила листочек, погрустнела — осень.

Скрипнула калитка. Настенька встрепенулась: «Приехал! Господи! А разволновалась-то я. Тьфу ты! Прямо какая-то никудышная стала».

По широкой избе несуетливо Настенька невестушкой ходит. Она уж и платье новое надела. Когда уж успела? Ядреная какая-то стала, как в молодости, — волоокая. И голова шла кругом.

— Ты, поди, и домой-то не думал ехать? А?

— Что ты, что ты, Настенька! Истосковался я. А уж как домой... Одному богу известно.

— А не брешешь?

И Настенька удивлялась: «Господи! Что я, да никак я...» — тихонько смеялась от возвернувшейся, забытой и непрошеной любви, про себя голосила: «Ой, бабоньки! Тону я. Ой, не зря-то я мучилась, не зря. Как в том лесочке, где по ягодки ходила, где с ими, ягодками, я и грех-то девичий принесла. Ой, бабоньки! Тону я. Ой, не выдержит мое сердечушко. Ой, не такая я уж твердая...»

Отобедали. Коля вышел из избы и присел на приступок, закурил:

— Ой-ошеньки! Да как бы они, бабы, завсегда такие ласковые были.

На крыльце появилась и Настенька, прищурилась, засмеялась солнышку, качнулась.

— А я, Настенька, теперь и пить не стал. Надоело. И ты уж, Настенька, на меня не обижайся. Бывало, я тебя ругал и худо я тебя берег. — Коля закашлялся. (Коля-то не обижал ее, обижала она Колю.)

— А ты, Коля, смолить-то перестань, ведь не молоденький уж.

— Перестану, Настенька. Перестану. Х-хе. Однако ж и дурной-то я какой.

— А ты, Коленька, чего это?

— Я говорю «дурной я». Пошто мы ссоримся-то? А?!

— Полно тебе. Не надо. И не знаю я.

Настенька ненароком скользнула глазами по мужниным брюкам. Стираные-перестираные. Глядишь, расползутся.

Настенька улыбнулась, скрылась в избе.

Коля было за ней подался, да она уже вышла и столкнулась с ним на крыльце, протянула деньги.

— Ты это, Настенька, чего?

— Сходил бы, Коленька, в магазин, брюк взял бы себе.

— Дак ведь...

— Сходи!

Коля пошел в магазин. У магазина остановила его старушка:

— Сыночек, козленочка купи.

Старушка держала его на своих руках, маленькое такое, божье создание. Оно дышало и тихонько бякало.

— А зачем мне козленочек?

— Купи, задарма отдаю.

-— Да не нужен он мне. У меня и места для него нет.

— А ему и места не надо. В уголочке поживёт. Шибко маленький он.

— Ну а вы что ж в уголочке не держите? Старушка ничего не ответила.

Бабуля, вы на базар снесите, там его и купят.

Да ведь я старенькая по базарам шататься.

— Ну, дело ваше.

Коля пошел в магазин. Обернулся. Стоит старушка одинокая, жалкая такая, будто на войну кого отправила. Вернулся.

— Сколько стоит-то он у тебя?

— Пятнадцать рублей.

Старушка обрадовалась, а Коле жалко отдавать пятнадцать рублей, мучился, соображал: «А как быть-то?»

Старушка засуетилась, всучила в Колины руки козленочка.

— А у меня, бабуля, только десять.

— Сыночек! — Старуха расстроилась, будто Коля ей в пенсии отказал.

— Эхим-ма! Беру?

По дороге думал: «А как же я-то бабе-то... Осудит. Не жизнь, а консервная банка».

В дом Коля не вошел, побоялся; возле ходил, курил, козленочек бякал — у каждого дума своя.

Колю окликнул сосед:

— Гуляем?

— Ага.

— Твой, что ли?

— Мой!

— Ну, — сказал сосед. — Смолишь-то ты, Коля, много: никак тебя баба вытурила.

— Да не выгнала она. Она и про козленочка-то не ведает еще.

— А чему ты, дурень, радуешься? Она вот, твоя Настена, возьмет тебя за рога, да заместо его таскать будет. Они такие.

— А как же быть-то теперь?

— А это мы подскажем.

— Подскажи, подскажи!

— Продай ты его мне!

Коля задумался, минуту, наверное, размышлял, потом сказал:

— Да, да! Беда с этими женами. Только я не продам. Пусть она, Настенька, меня в сарай запрет, а я не продам. Детишкам оставлю. Они козленочку и порадуются.

— Вот те раз! — Это Настенька, завидев Колю, подошла. — А я-то думаю, что он за брюками пошел, а он...

— Эхим-ма! — выкрикнул Коля. — Виноват я, Настенька. Да почему я такой...

Настенька опустилась на скамейку, что у калитки вросла, побледнела, языком онемела, вздумала по старой памяти заголосить, чтобы люди слышали: какой он есть, Коля, шалопай, да взглянула на мужа: Коленька, он как с иконы смотрит...

— Господи! Да почему же вы все такие есть-то?! Душа-то у вас у всех прямо как по ветру несется. А мы-то, бабоньки, и пилим и пилим вас.

Настена поднялась, обняла Колю.

Сосед подивился: «Эк, придурки-то. Тьфу ты!» — скоренько пошел домой.

А солнце подымалось в небе. И осень еще в силу не вошла, злилась, тучки звала, а они не приходили, задержались где-то.

Бабье лето на дворе, радостную тоску наводит, мужиков удивляет...






 Личный авторский блог

2020 © Дмитрий Смирнов-Муравьёв