Деревья без вершин

Город наш Удерейск небольшой, однако он такой, что не скажешь о нем маленький и уж никому, пожалуй, не придет в голову назвать его захолустным. В нем есть все, как и в большом современном городе, — несколько фабрик, кинотеатры. Трамвай скоро пустят.



Небольшой, это правда. Если у вас хорошие ноги и вы любите ходить пешком, часа за два вы его и пройдете. От начала до конца, конечно. Но если вам вздумается ходить по всем улицам да по тропинкам, которые у нас наполовину забетонированы, а наполовину травяные, с ромашками и кукушкиными слезами по обочинкам, то вам его обойти и дня не хватит. Удерейск местами каменный, а есть улицы все из дерева, дома добротные, с густыми рядами окошек на проезжую часть.

Еще у нас парк хороший. Возле самого города. Даже его не парком, а скорее лесом назвать можно, потому как деревья в нем высокие, стоят вприжим друг к другу, а тропинки здесь едва заметные, и никаких лавочек нет, и никаких киосков, не говоря уже о качелях там разных или аттракционах, какие в городских парках бывают.

Зато в нашем парке много птиц певчих: здесь и дрозд тарахтит, и синицы под кору сосен заглядывают, и дятлы, эти неутомимые «альпинисты», снизу-вверх, сверху-вниз по деревьям шастают. И много еще всяких разных птиц здесь увидеть можно.

А до войны в нашем парке было еще лучше. Когда немецкие самолеты стали долетать до города, их почему-то не столько дома интересовали, сколько сам парк, — на деревья самые крупные бомбы падали. Вроде бы немцам стало известно, что в парке завод работал, продукцию для фронта выпускал, да такую, от которой им в январе жарко, как на экваторе, было.

Лично я этого завода не видел, впрочем, в то время я мало что мог видеть, я днями сидел дома и был как говорится, несовершеннолетним, только ложку в руках мог держать, да и то неправильно

Наш парк стоит теперь без вершин. Молодые деревца, посаженные пионерами, уже догоняют своих старших собратьев, а некоторые до того вымахали, что разбитые деревья не всегда до их кроны достают. Словом, з парке новый парк возникает.

Я часто прихожу сюда, мне нравится веселый новых вершин. Словно дети, шумят они вокруг молчаливых обугленных стволов. Многим снаряды снесли не только крону, но и вырвали бока. После войны удерейцы забетонировали их, и обитавшие в парке белки долгое время к бетону.   

Бывало, спускается белочка с дерева, раненого места, замазанного раствором и ставшего теперь железным, обнюхает его, дрогнет хвостом и, словно пружина, взовьется вверх, к разбитой вершине.

Вообще перед войной, да и сразу после нее, белки в парке не были такими ручными, как теперь. Только одна была. Да и то не ко всем спускалась. А вот к Марье Крохиной прямо в дом забегала. Сядет на порог, сложит молитвенно лапки и замрет: то ли она поесть просила, то ли прислушивалась к чему, но всегда так — прибежит, коготки к мордочке и застынет.

А Марья Крохина ко всему зверью материнскую жалость имела. Возле ее дома всегда лежали собаки, под ставнями копались соседские куры, а в окна заглядывали телята.

Марья проводила на фронт мужа и двух сыновей. Рослые у нее были ребята, даром что совсем безусые. И было им рослыми быть в кого! Мужа ее не помню, но Марья до сих пор стоит перед глазами. Ладная да высокая, с темными волнами волос, которые то и дело она заправляла под платок. Ходила широко, по-мужски, глядела всегда сверху, независимо. Зеленая Марьина телогрейка на полборта не сходилась на ее груди, и женщина придумала веревочки. Один конец каждой закрепляла на пуговицу, другой вводила в петлю и закручивала палочкой, а то и просто сучком.

Я помню Марью с топором на плече. В ту пору у нас проходили кампании по заготовке сосновой смолы, этим делом она и занималась. Смолу сдавали в медпункт, говорили, она шла на лекарства для раненых.

С утра Марья уходила подсачивать сосны, и мы, ребятишки, ей помогали. Марья подходила к сосне, сбрасывала рукавицы и, поплевав в маленькие пухлые ладони, принималась за дело. Ее лицо, загоревшее от солнца и ветра, удивительно гармонировало с цветом сосновой коры. Женщина держала топор за конец топорища и, готовя удар, далеко отводила его от плеча. На каждом стволе она вырубала стрелу с длинным оперением, в ее начало вставляла тесемку и ставила вниз банку. Густая смола, как молодой мед, сползала рядками ленивых гусениц.

Почти все сосны в нашем парке были в стрелах. Иногда Марья говорила нам, показывая на сосны:

— Вы думаете, мне не жалко их? Еще как жалко! Вот окончится война, и я тут же заброшу это амурное дело, — невесело шутила женщина и вырубала новые стрелы.

Когда вместе с Марьей мы сдавали смолу, она просила работников медпункта похлопотать, чтобы нам выдали рабочий паек.

— Они у меня — во ребята! — Она поднимала руку, показывая большой палец. И тут же совсем тихо говорила человеку в белом халате: — Им есть надо. Силы у них нет. К соснам прилипают.

Когда в ее дом попала бомба, Марья была в лесу. Вернулась и увидела груду обугленных бревен. Пожарные растащили их баграми и сбросили в воронку. На дне воронки появилась вода, и бревна угасали до утра, они дымились и мерцали огоньками, словно крохотные лампочки.

В горисполкоме оказались заботливые люди. Тут же Марье была выделена комната в трехэтажном доме с удобствами. Но Марья наотрез отказалась. Не хочу, говорит, жить в этих каменных общежитиях, не привыкла. Спокойно, говорит, пожить хочу, сама себе хозяйкою.

В Горисполкоме сперва развели руками, а потом и пригрозили: за свою, мол, гордость, можешь и без угла остаться.

Построю, говорит, новую избу и обязательно на своем, на прежнем месте.

Марье запретили. Сказали, там опасная зона и все постройки у парка будут разобраны.

Женщина ушла, а через два-три дня все увидели ладный домик у края бомбовой воронки. Кто его сколотил Марье, неизвестно. Пришли выселять, да попробуй высели из избы человека, когда он уже дым из трубы пустил.

Марью оставили в покое, и зажила эта еще нестарая женщина своей привычной жизнью. Утром — сверкающий топор на плечо и в лес. Приходит вечером, часто со связкой сушняка, и топор теперь уже за поясом.

Как сейчас помню, весна, солнечно, лучи как бы плывут сквозь густые верхи сосен и елок. Под елью, на проталине, отдыхает Марья. Вынула из волос шпильки, тряхнула головой, и волосы тяжело свалились на грудь, плечо. На другом ее плече сидит белка с шишкой в красных лапках. Марья смотрится в зеркальце так, чтобы видеть белку. Это ей удается, и женщина смеется озорно. Вот из ладони она выронила приколки на землю, а там сотни приколок от разлапистой ели. Марья, собирая свои приколки, берет одновременно горсть еловых и, смеясь, вставляет их в свои темные волосы. Она смеется, белка беззаботно сидит на ее плече, вокруг весна и солнце, и Марья мне кажется совсем еще молодой и очень красивой...

Невдалеке от своего дома она посадила три молодых дубка. Саженцы были совсем крохотными, Марья сделала им подпорки, зачем-то обвязала побеги красными тряпками.

«— Это мои сыновья с отцом», — говорила она женщинам. — Пусть будут со мной рядом.

Осенью, когда в парке опадали листья и кружились под ветром тучами глупых бабочек, немцы сделали свой главный авианалет. Полнеба тяжелых самолетов, похожих на кресты, несколько раз заходило на парк. И казалось, что это не самолеты, а огромное кладбище сорвалось с земли и поднялось в холодное небо осени...

Тогда и полетели вершины с деревьев: некоторые из них, падая, продолжали стоять, опираясь о землю широкими ветвями.

Не успела Марья выйти на порог, в трех метрах от дома упала тяжелая бомба. Бревна взлетели в воздух, и появилась вторая воронка, тоже с водой, а в воде плавала с кусками стекла оконная рама.

Я видел несколько раз: к воронке подбегала белка. Понюхает землю, встанет на задние лапы и вдруг, словно испугавшись чего-то, кинется прочь и винтом уйдет на дерево. Вскоре выпал снег, и раза два я видел на нем свежие беличьи следы.

Когда я смотрю на молодые и старые деревья нашего парка, мне кажется, что они родные друг другу. Юные стволы шумят как дети, окружив отцов и матерей. Они растут под деревьями без вершин, и они вырастут, как выросли мы, хоть и потеряли своих старших товарищей, отцов и матерей своих, потеряли в том, теперь уж далеком, никогда не забываемом пекле войны.





 Личный авторский блог

2020 © Дмитрий Смирнов-Муравьёв